Я слушаю тебя, оба уха навострил! - А ты думаешь, у нас, что ли, ушей нет! Подумаешь, не хочешь - не надо! - И Джамиля снова запела. Кто знает, зачем она просила его петь! Может, просто так, а может, хотела вызвать его на разговор. Скорее всего ей хотелось поговорить с ним, потому что спустя немного времени она снова крикнула: - А скажи, Данияр, ты любил когда-нибудь? - и засмеялась. Данияр ничего не ответил. Джамиля тоже умолкла. Нашла кого просить петь!" - усмехнулся я. У речушки, пересекавшей дорогу, лошади, цокая подковами по мокрым серебристым камням, замедлили ход. Когда мы миновали брод, Данияр подстегнул коней и неожиданно запел скованным, прыгающим на выбоинах голосом: Горы мои, сине белые горы, Земля моих дедов, моих отцов! Он вдруг запнулся, закашлялся, но уже следующие две строчки вывел глубоким, грудным голосом, правда чуть с хрипотцой: Горы мои, сине-белые горы, Колыбель моя... Тут он снова осекся, будто испугался чего-то, и замолчал. Я живо представил себе, как он смутился. Но даже в этом робком, прерывистом пении было что-то необыкновенно взволнованное, и голос, должно быть, у него был хороший, просто не верилось, что это Данияр.
